x

Видеозаписи одной революции

В день проведения конференции "Транслируется ли революция" мы публикуем текст Марии Грибовой о фильме Харуна Фароки и Андрея Ужицы "Видеограммы революции", показанный в программе "Революция. Призрак бродит по экрану". Фильм рассказывает об антикоммунистической революции в Румынии в 1989 году. 

Videograms_HFarocki_AUjica_Still_03-2.jpg

У названия фильма Харуна Фароки и Андрея Ужицы, в оригинале рассыпающегося грассирующим рокотанием «Videogramme einer Revolution» (1992), есть несколько переводов на русский язык, из которых удалось распространиться двум – «Видеозаписи одной революции» и «Видеограммы революции». При очевидности сходства их несводимая отдаленность оказывается демаскированной с первых минут просмотра, вслед за появлением безликого, безучастного – о котором можно сказать лишь, что он женский – голоса, комментирующего видимое на экране: вот снятая непрофессиональной камерой толпа, под эхо выкрикиваемых лозунгов стекающаяся в центр Тимишоары на антиправительственную демонстрацию, последствиями которой станут волна восстаний в Румынии и свержение режима Чаушеску. Ввод такой вычлененной из события речи, поясняющей и артикулирующей, знаменует начало разрыва: «запись» свидетельствует, взывая к участию и участливости; «грамма» отпечатывает, выстукивая на непроницаемой плоскости столь же плотные, твердые факты. 

И «Видеограммы революции» – как и стоит называть, не пренебрегая дословностью, эту собранную спустя три года после революции 89-го из материалов официального телевидения и любительских кадров ленту – валят своей жесткостью, но жесткостью, безотносительной к переживанию. Она не связана со способом демонстрации человеческих страданий, не выводится из этической позиции. Жесткость здесь – качество, приобретаемое самой ситуацией при попадании в объектив со множеством окуляров: фиксируемое, помещаемое в кадр событие получает возможность кристаллизоваться; однако, кристаллизуясь, оно остается упругим – разные, несхожие точки зрения, возникающие через все новые и новые кадры, не стирают событие, не замещают один его вид другим, но делают только более тугим, придают эластичность. Вот что обеспечивает правомочность переворота, который констатирует все тот же ничего не выдающий голос. «Фильм был возможен, потому что была история» сменяется на: «Если фильм возможен – тогда возможна и история». 

Значит, жесткость сопрягается еще и с принципиальностью: фактуализируясь в оптике кино, произошедшее отрывается от определяющих его привязок, становится беспрецедентным и, так обособляясь, требует взгляда лишь на само себя, не дозволяя пренебрегать тем, что оно состоялось. Но существенно: настойчивость подобного принципа – своего рода принципа беспринципности, ибо приступ к событию более не детерминируется, – не ведет к утверждению власти единства. Фароки и Ужица, организующие «Видеограммы» из эпизодов-узлов, возобновляемых по нескольку раз с нескольких ракурсов и планов, из скапливаемых ими улик скорее создают не имеющий другой цели, кроме себя самого и процедуры своей сборки, архив, чем посредством этих улик ведут расследование политического преступления. Нанизывая различные ви́дения одного и того же момента друг на друга, они производят странную операцию: не уточняют, а фрагментируют. Притом и сама фрагментация не служит никакому не перестающему подавлять своей тривиальностью откровению наподобие: «Вот, это часть правды, но еще не она сама». Фароки и Ужицу, не имеющих в распоряжении собственных отснятых кадров, сложно уличить в навязывании истин: перемешивание и сведение противоположных вариантов одного и того же момента румынской истории является способом размыкания генеральной позиции как таковой, а не разоблачением одной для установления другой. В свою очередь, размыкание осуществляется через некие сцепления. Так, например, одна из первых сцен организована в старом телевизионном формате с отдельным окном для сурдопереводчика: только вместо подвижного дактилолога – залитый красным прямоугольник с надписью «Прямая передача»; а вместо диктора в студии – слепящее белым небо Бухареста, на фоне которого слышен заикающийся под ревом толпы голос Чаушеску. В окне в углу – то, что пустили 21 декабря 1989 года в эфир центрального канала; на самом экране – то, что камеры продолжали фиксировать, когда сигнал был намеренно прекращен, дабы предотвратить распространение информации о зачинающемся восстании. Однако эти два экрана, которые должны были бы организовывать идеологически расчлененное пространство, в просмотре приобретают возможность спаяться, состыковаться, так создав деполитизированную, нейтральную плоскость. 

Равно и те полуденные кадры из Тимишоары, которые проговаривает комментирующий их голос, не слоятся в послушании самому комментарию. Закадровый текст здесь сообщает, что изображение «делится на два»: стены, занимающие почти все пространство, и в узком квадрате за деревьями еле заметное движение демонстрантов. «Событие смещается на задний план». И оно действительно задвинуто, приобретает свою силу в удалении, но в подобном рекомбинировании не происходит замены приоритетов – последние не становятся первыми. То, что случается, определяет иное устройство композиции: речь более не о двуплановости (переднее/заднее, центральное/маргинальное), а о срезе, подрывающем любую программу мизансценирования, а-театральном. 

Каждый из таких срезов, не включаясь в постановку, остается, формируя множество. Не иерархизированное, равно возможное и – при осуществлении этой возможности – равно значимое. А потому приданию жесткости событию служат как четкие, выстроенные на манер агитационного плаката изображения официальной прессы, как дознавательные close-up, так и помехи, ошибки, сбои, разбивающие понятие нормированного и легитимированного, или темные до неразличения, ничего не представляющие взгляду отрывки. В силу придаваемой им камерой паритетности кропотливое собирание вместе ничего не проясняет, и производимая Фароки и Ужицей реконструкция, со всеми комментариями и предоставленными дополнительными материалами, не создает цельного полотна. Потому «Видеограммы революции» не уподобляются кинохронике, регистрирующей событие в его хронологии: румынская революция 89-го разворачивается, имеет завязку и концовку с набором ключевых событий и коллизий, но в ней нет сюжета, прописанной стратегии. И это открывает еще одно различие между записью и граммой: запись линеизировна, связно длится, тогда как граммы, даже составляй они письмо, остаются обособленными, отделенными, автономными. Синтагма грамм всегда носит характер готового в любой момент подорваться единства, и потому ею лучше всего схватывать революционность событий, ведь революция – никогда не сплоченное единство, но только сцепление разрозненного.

Дата публикации: 22 Сентября 2017
Автор: Мария Грибова
Тэги: #2017 #революция #магистры

Другие Новости

Яна Телова – о времени в фильмах Тржештиковой

Яна Телова – о времени в фильмах Тржештиковой

Сегодня в 19.15 в "Великан-парке" – показ фильма "Частная вселенная". Публикуем текст киноведа Яны Теловой о времени в творчестве чешского документалиста Хелены Тржештиковой, а также о реальном и вымышленном в ее фильмах.